Вход    
Логин 
Пароль 
Регистрация  
 
Блоги   
Демотиваторы 
Картинки, приколы 
Книги   
Проза и поэзия 
Старинные 
Приключения 
Фантастика 
История 
Детективы 
Культура 
Научные 
Анекдоты   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Персонажи
Новые русские
Студенты
Компьютерные
Вовочка, про школу
Семейные
Армия, милиция, ГАИ
Остальные
Истории   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Авто
Армия
Врачи и больные
Дети
Женщины
Животные
Национальности
Отношения
Притчи
Работа
Разное
Семья
Студенты
Стихи   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рубрикатор 
Иронические
Непристойные
Афоризмы   
Лучшие 
Новые 
Самые короткие 
Рефераты   
Безопасность жизнедеятельности 
Биографии 
Биология и химия 
География 
Иностранный язык 
Информатика и программирование 
История 
История техники 
Краткое содержание произведений 
Культура и искусство 
Литература  
Математика 
Медицина и здоровье 
Менеджмент и маркетинг 
Москвоведение 
Музыка 
Наука и техника 
Новейшая история 
Промышленность 
Психология и педагогика 
Реклама 
Религия и мифология 
Сексология 
СМИ 
Физкультура и спорт 
Философия 
Экология 
Экономика 
Юриспруденция 
Языкознание 
Другое 
Новости   
Новости культуры 
 
Рассылка   
e-mail 
Рассылка 'Лучшие анекдоты и афоризмы от IPages'
Главная Поиск Форум

Рассказы о подвиге - - Пакет

Проза и поэзия >> Русская довоенная литература >> Белых, Григорий; Пантелеев, Алексей >> Рассказы о подвиге
Хороший Средний Плохой    Скачать в архиве Скачать 
Читать целиком
Алексей Иванович Пантелеев. Пакет

Цикл "Рассказы о подвиге"

---------------------------------------------------------------------

Леонид Пантелеев

Пантелеев А.И. Собрание сочинений в четырех томах. Том 2.

Л.: Дет. лит., 1984.

OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 23 февраля 2003 года

---------------------------------------------------------------------



     Нет, дорогие товарищи, героического момента в моей жизни я не припомню. Жизнь моя довольно обыкновенная, серая.

     В детстве я был пастухом и сторожил заграничных овечек у помещика Ландышева. Потом я работал в городе Николаеве плотницкую работу. Потом меня взяли во флот. На "Двенадцать апостолов". Потом революция. Потом воевал, конечно. Потом учили меня читать и писать. Потом - арифметику делать.

     А теперь я заведую животноводческим совхозом имени Буденного. А почему я заведую животноводческим совхозом имени Буденного, я расскажу после. Сейчас я хочу рассказать совсем небольшой, пустяковый случай, как я однажды на фронте засыпался.

     Было это в гражданскую войну. Состоял я в бойцах буденновской Конной армии, при особом отряде товарища Заварухина. Было мне в ту пору совсем пустяки: двадцать четыре года.

     Стояли мы с нашей дивизией в небольшом селе Тыри.

     Дело было у нас плоховато: слева Шкуро теснит, справа - Мамонтов, а спереду генерал Улагай напирает.

     Отступали.

     Помню, я два дня не спал. Помню, еле ходил. Мозоли натер на левой ноге. В ту пору у меня еще обе ноги при себе были.

     Ну, помню, сел я у ворот на скамеечку и с левой ноги сапог сымаю. Тяну я сапог и думаю: "Ой, - думаю, - как я теперь ходить буду? Ведь вот дура, какие пузыри натер!"

     И только я это подумал и снял сапог, - из нашего штаба посыльный.

     - Трофимов! - кричит. - Живее! До штаба! Товарищ Заварухин требует.

     - Есть! - говорю. - Тьфу!

     Подцепил я сапог и портянки и на одной ноге - в штаб.

     "Что, - думаю, - за черт?! У человека ноги отнимаются, а тут бегай, как маленький!"

     - Да! - говорю. - Здорово, комиссар! Зачем звали?

     Заварухин сидит на подоконнике и считает на гимнастерке пуговицы. Он всегда пуговицы считал. Нервный был. Из донецких шахтеров.

     - Садись, - говорит, - Трофимов, на стул.

     - Есть, - говорю.

     И сел, конечно. Сапог и портянки держу на коленях руками. А он с подоконника встал, пуговицу потрогал и говорит.

     - Вот, - говорит, - Трофимов... Есть у меня к тебе великое дело. Дай мне, пожалуйста, слово, что умрешь, если нужно, во имя революции.

     Встал я со стула. Зажмурился.

     - Есть, - говорю. - Умру.

     - Одевайся, - говорит.

     Обулся я живо. Мозоли в сапог запихал. Подтянул голенище. Каблуком прихлопнул.

     - Готов? - говорит.

     - Так точно, - говорю. - Готов. Слушаю.

     - Вот, - говорит. И вынимает он из ящика пакет. Огромный бумажный конверт с двумя сургучовыми печатями. - Вот, - говорит, - получай! Бери коня и скачи до Луганска, в штаб Конной армии. Передашь сей пакет лично товарищу Буденному.

     - Есть, - говорю. - Передам. Лично.

     - Но знай, Трофимов, - говорит товарищ Заварухин, - что дело у нас невеселое, гиблое дело... Слева Шкуро теснит, справа - Мамонтов, а спереду Улагай напирает. Опасное твое поручение. На верную смерть я тебя посылаю.

     - Что ж, - говорю. - Есть такое дело! Заметано.

     - Возможно, - говорит, - что хватит тебя белогвардейская пуля, а то и живого возьмут. Так ты смотри, ведь в пакете тут важнейшие оперативные сводки.

     - Есть, - говорю. - Не отдам пакета. Сгорю вместе с ним.

     - Уничтожь, - говорит, - его в крайнем случае. А если Луганска достигнешь, то вот в коротких словах содержание сводок: слева Шкуро теснит, справа - Мамонтов, а спереду Улагай наступает. Требуется ударить последнего с тыла и любой ценой удержать центр, дабы не соединились разрозненные казачьи части. В нашей дивизии бойцов столько-то и столько-то. У противника вдвое больше. Без экстренной помощи гибель.

     - Понятно, - говорю. - Гибель. Давай-ка пакет, товарищ...

     Взял я пакет, потрогал, пощупал, рубашку расстегнул и сунул его за пазуху, под ремень.

     - Прощай, комиссар!

     - Прощай, - говорит, - Трофимов. Живой возвращайся.

     Выбежал я на крыльцо. Зажмурился. Каблуком стукнул.

     "Ох! - думаю. - Только бы меня мозоль не подвела, дьявол!"

     Бегу на выгон. Там наши кони гуляют - головы свесили, кашку жуют.

     Выбрал я самого лучшего коня - Негра. Чудесный был конь, австрийскопленный. Поправил седло я, вскочил, согнулся, дал каблуком в брюхо и полетел.

     Несется мой Негр, как леший.

     Несемся мы по шоссе под липками, липки шумят, в ушах жужжит. Что ни минута, - верста, а Негр мой только смеется, фырчит, головой трясет... Лихо!

     Вот мост деревянный простукали...

     Вот в погорелую деревню свернули...

     Вот лесом скачем...

     Темно. Сыро. Я поминутно голову поднимаю, солнце ищу: по солнцу дорогу узнать легче. Голову подниму - ветки в лицо стегают. Снова сгибаюсь и снова дышу в самую гриву Негра.

     Вдруг, понимаете, лес кончается. И вижу: течет река. Какая река? Что за черт?! Неожиданно.

     Скачу по берегу вправо. Мост ищу. Нету. Вертаюсь, скачу налево. Нету.

     Река широкая, темная - после узнал, что это река Донец.

     - Фу, - говорю, - несчастье какое! Ну, Негр, ныряй в воду.

     Спускаюсь тихонько с обрыва и направляю конягу к воде. Коняга подходит к воде.

     - Но! - говорю. И пришпорил слегка. И поводьями дернул.

     Не двинулся Негр.

     - Но! - говорю. - Дурашка! Воды испугался?

     Стоит и боками шевелит. И уши тоже шевелятся.

     - Да ну же, - говорю, - в самом деле!..

     Обозлился я тут... Как ударил в бока, свистанул:

     - А ну, скачи!..

     Подскочил Негр. И ринулся прямо в воду. Прямо в самую глубину.

     Уж не знаю, как я успел стремена скинуть, только вынырнул я и вижу - один я плыву по реке, а рядом, в двух саженях, круги колыхаются и белые пузыри булькают.

     Ох, пожалел я лошадь!..

     Минут пятнадцать все плавал вокруг этого места. Все ждал, что вот-вот вынырнет Негр. Но не вынырнул Негр. Утонул.

     Захлюпал я тут, как маленький, и поплыл на тот берег.

     Вылез. Течет с меня, как с утопленника. Шапку в воде потерял. Сапоги распухли. В мягких таких сапогах и идти легко.

     Пошел. Иду по тропиночке. Солнце мне левую щеку греет - значит, Луганск правее - где нос. Иду по направлению носа. Между прочим, все больше и больше обсыхаю. И сапоги обсыхают. Все меньше и меньше становятся сапоги - ногу начинают жать.

     Вдруг откуда-то человек. Не военный. Вольный. В мужицкой одежде. Страшный какой-то.

     - Здорово, - говорит, - пан солдат!

     И смеется.

     Я говорю:

     - Чего, - говорю, - смеешься?

     Я испугался немножко. Все-таки не в деревне гуляю на масленице. На фронте ведь.

     А он говорит:

     - Я смеюсь с того, пан солдат, что вы очень ласковые.

     - Как, то есть, - говорю, - ласковые? Ты кто?

     - Я, - говорит, - был человеком, а теперь я - бездомная собака. Вы не смотрите, что у меня хвоста нет, я все-таки собака...

     - А ну тебя, - говорю. - Выражайся точнее.

     Смеется бродяга.

     - Вы, - говорит, - у меня жену убили, а я сейчас вашего часового камнем пристукнул.

     - Как, - говорю, - часового?

     И сразу - за браунинг. А он за горло себя схватил, рубаху на себе разорвал и как заорет:

     - Стреляй, стреляй, мамонтов сын!..

     Я тут и понял. Фуражки на мне нет, звезды не видно - вот человек и подумал, что я белобандит, сволочь, мамонтовский казак.

     - Кто, - говорю, - у тебя жену убил? Отвечай...

     - Вы, - говорит. - Вы, добрые паны. И домик вы мой сожгли. И жинку, старушку мою, штыком закололи. Спасибочки вам...

     И на колени вдруг встал. И заплакал.

     "Фу! - думаю. - На сумасшедшего нарвался. Что с ним поделаешь?"

     - Встань, - говорю, - бедный человек. Иди! Ошибаешься ты: не белый я, а самый настоящий красный.

     Встал он и смотрит. Такими глазами смотрит, что век не забуду. Большие, печальные, как и действительно у собаки.

     - Иди, - говорю, - пожалуйста.

     А он смотрит.

     - Иди, - говорю, - пройдись немножко.

     Страшно мне стало. Браунинг все-таки, шесть патронов в обойме, а страшно. Жутко как-то.

     Мужик молчит. Тогда я свернул с тропиночки и осторожно пошел мимо него. И дальше иду. Нажимаю. И тут, понимаете ли, опять начинает скулить мозоль. Пока я стоял с сумасшедшим, сапоги у меня совершенно ссохлись. Невозможно до чего заскулила мозоль. Еле иду.

     И вдруг сзади топот. Оглядываюсь - бежит сумасшедший. За мной бежит, орет чего-то.

     Ох, испугался я - мочи нету. Побежал. Не могу бежать. Остановился. Поднял браунинг и спустил курок.

     И конечно, выстрел у меня не вышел. Пока я купался, патроны промокли и отсырели.

     Но сумасшедший остановился. Остановился и снова кричит:

     - Пан товарищ! Не ходите до той могилы. За могилой вам смерть.

     Не понял я. За какой могилой? Чепуха! Пошел.

     Не знал я, конечно, в то время, что они тут всякую горку могилой называют. На горку как раз и взбираюсь. Карабкаюсь я на эту горку и вдруг вижу: навстречу мне с горки - конный разъезд.

     Сразу я догадался, что это за разъезд. Блеснули на солнце погоны. Мелькнули барашковые кубанки. Сабли казацкие. Пики...

     Тут на своих ужасных мозолях я все-таки побежал. Я побежал в кусты. Выкинул браунинг. И руками - за пазуху, за ремень, где лежал у меня тот секретный пакет к товарищу Буденному.

     Но - мать честная! Где же пакет? Шманаю по голому животу - живот весь на месте, а пакета нема. Нету!.. Потерялся пакет...

     А уж кони несутся с горы, уж слышу казацкие клики:

     - Гей! Стой!..

     Уж даже фырканье лошадиное слышу. Даже свист из ноздрей слышу. А бежать не могу. Невозможно. Не позволяют, понимаете, мозоли бежать, и все тут.

     Глупо я им достался. Тьфу, до чего глупо!

     Ну, у меня еще в те времена, по счастью, обе руки при себе были. Я показал им, как в нашей деревне дерутся. Один - получай в зубы, другой - в ухо, а третий... третий меня по башке стукнул. Упал я. И память потерял. Но не умер.

     Очнулся я - мокрый. Течет на меня вода. Хлещет вода, не поймешь откуда. И в нос, и в уши, и в глаза, и за шиворот. Фу!

     Закричал я:

     - Да хватит! Бросьте трепаться!

     И сразу увидел: лежу я на голой земле у колодца, вокруг офицеры толпятся, казаки... Один с железным ведром, у другого в руках пузырек какой-то, спирт нашатырный, что ли...

     Все нагибаются, радуются... Сапогами меня пинают.

     - Ага, - говорят, - ожил!

     - Задвигался!

     - Задышал, большевистская морда!

     - Вставай! - приказывают.

     Я встаю. Мне все равно, что делать: лежать, или стоять, или сидеть на стуле. Я стою. Мокрый. Весь капаю.

     - Ну как? - говорят. - Куда его?

     - Да что, - говорят, - с ним чикаться! Веди его, мерзавца, прямо в штаб.

     Повели меня в штаб. Иду. Капаю. И невесело, вы знаете, думаю:

     "Да, - думаю, - Петя Трофимов, жизнь твоя кончается. Последние шаги делаешь".

     И, между прочим, эти последние шаги - ужасные шаги. Мозоли мои, товарищи, окончательно спятили. Прямо кусаются мозоли. Прямо как будто клещами давят. Ох, до чего тяжело идти!

     "Да, - думаю, - Петечка!.. Погулял ты достаточно. Хватит. Мозолям твоим уж недолго осталось ныть. Через полчаса времени расстреляют тебя, буденновец Петя Трофимов!"

     "Ох... Буденновец! - думаю. - Баба! Растяпа!.. Пакет потерял! Представить только: буденновец пакет потерял!.."

     "Ой, - думаю, - неужели я его потерял? Неужели посеял? Невозможно ведь. Не мог потерять. Не смел..."

     И себя незаметно ощупываю. Иду, понимаете, ковыляю, а сам осторожно за пазухой шарю, в штанинах ищу, по бокам похлопываю. Нет пакета. Ну что ж! Это счастье. С пакетом было бы хуже. А так - умирать легче. Все-таки наш пакет к Мамонтову не попал. Все-таки совести легче...

     - Стой! - говорят конвоиры. - Стой, большевик! Вже штаб.

     Поднимаемся мы в штаб. Входим в такие прихожие сени, в полутемную комнату. Мне и говорят.

     - Подожди, - говорят, - мы сейчас доложим дежурному офицеру.

     - Ладно, - говорю. - Докладывайте.

     Двое ушли, а двое со мной остались. Вот я постоял немного и говорю.

     - Товарищи! - говорю. - Все-таки ведь мы с вами братья. Все-таки земляки. С одной земли дети. Как вы думаете? Послушайте, - говорю, - земляки, прошу вас, войдите в мое тяжелое положение. Пожалуйста, - говорю, - товарищи! Разрешите мне перед смертью переобуться! Невозможно мозоли жмут.

     Один говорит:

     - Мы тебе не товарищи. Гад! Россию вразнос продаешь, а после - мозоли жмут. Ничого, на тот свет и с мозолями пустят. Потерпишь!

     Другой говорит:

     - А что, жалко, что ли? Пущай переобувается. Можно, земляк. Вали, скидавай походные!

     Сел я скорее на лавочку, в уголок, и чуть не зубами с себя сапоги тяну. Один стянул и другой... Ох, черт возьми, до чего хорошо, до чего приятно голыми пальцами шевелить! Знаете, так почесываешь, поглаживаешь и даже глаза зажмуришь от удовольствия. И обуваться обратно не хочется.

     Сижу я на лавочке в темноте, пятки чешу, и совсем уж другие мысли в башку лезут. Бодрые мысли.

     "А что? - думаю. - Не так уж мои дела, братцы, плохи. Кто меня, между прочим, поймать может? Что я такое сделал? Красный? На мне не написано, что я красный, - звезды на мне нет, документов тоже. Это еще не известно, за что меня расстрелять можно. Еще побузим, господа товарищи!.."

     Но тут - не успел я как следует пятки почесать - отворяется дверь, и кричат:

     - Пленного!

     - Эй, пленный, обувайся скорей! - говорят мне мои конвоиры.

     Стал я как следует обуваться. Сначала, конечно, правую ногу как следует обмотал и правый сапог натянул. Потом уж за левую взялся.

     Беру портянку. И вдруг - что такое? Беру я портянку, щупаю и вижу, что там что-то такое - лишнее. Что-то бумажное. Пакет! Мать честная!

     Весь он, конечно, промок, излохматился... Весь мятый, как тряпка. Понимаете? Он по штанине в сапог провалился. И там застрял.

     Что будешь делать?

     Что мне, скажите, бросить его было нужно? Под лавочку? Да? Так его нашли бы. Стали бы пол подметать и нашли. За милую душу.

     Я скомкал его и в темноте незаметно сунул в карман. А сам быстро обулся и встал.

     Говорю:

     - Готов.

     - Идем, - говорят.

     Входим мы в комнату штаба.

     Сидит за столом офицер. Ничего. Морда довольно симпатичная. Молодой, белобрысый. Смотрит без всякой злобы.

     А перед ним на столе лежит камень. Понимаете? Огромный лежит булыжник. И офицер улыбается и слегка поглаживает этот булыжник рукой.

     И я поневоле тоже гляжу на этот булыжник.

     - Что? - говорит офицер. - Узнаешь?

     - Чего? - говорю.

     - Да, - говорит, - вот эту штучку. Камешек этот.

     - Нет, - говорю. - Незнаком с этим камнем.

     - Ну? - говорит. - Неужели?

     - В жизнь, - говорю, - с камнями дела не имел. Я, - говорю, - плотник. И вообще не понимаю, что я вам такого плохого сделал. За что? Я ведь просто плотник. Иду по тропинке... Понимаете? И вдруг...

     - Ага, - говорит. - И вдруг - на пути стоит часовой. Да? Плотник берет камень - вот этот - и бьет часового по голове... Камнем!

     Вскочил вдруг. Зубами заляскал. И как заорет:

     - Мерзавец! Я тебе дам голову мне морочить! Я тебя за нос повешу! Сожгу! Исполосую!..

     "Ах ты, - думаю, - черт этакий!.. Исполосуешь?!"

     - Ну, - говорю, - нет. Пожалуй, я тебе раньше ноги сломаю, мамочкин сынок. Я таких глистоперов полтора года бью, понял? Ты! - говорю. - Гоголь-моголь!

     И бес меня дернул такие слова сказать! При чем тут, тем более, гоголь-моголь? Ни при чем совершенно.

     А он зашипел, задвигался и кричит мне в самое лицо:

     - А-а-а! Большевик? Товарищ? Московский шпион? Тэк, тэк, тэк! Замечательно!.. Ребята! - кричит он своим казакам. - А ну, принимай его. Обыскать его, подлеца, до самых пяток!

     Ох, задрожал я тут! Отшатнулся. Зажмурился. И руки свои так в кулаки сдавил, что ногти в ладошки вонзились.

     Но тут, понимаете, на мое счастье, отворяются двери, вбегает молоденький офицер и кричит:

     - Господа! Господа! Извиняюсь... Генерал едет!

     Вскочили тут все. Побледнели. И мой - белобрысый этот - тоже вскочил и тоже побледнел, как покойник.

     - Ой! - говорит. - Что же это? Батюшки!.. Смиррно! - орет. - Немедленно выставить караул! Немедленно все на улицу встречать атамана! Живо!

     И все побежали к дверям.

     А я остался один, и со мной молодой казак в английских ботинках. Тот самый казак, который меня пожалел и мне переобуться позволил. Помните?

     Стоит он у самых дверей, винтовкой играет и мне в лицо глядит. И глаза у него - понимаете - неясные. Улыбается, что ли? Или, может быть, это испуганные глаза? Может быть, он боится? Боится, что я убегу?

     Не знаю. Мне рассуждать было некогда. Я сунул руку в карман, нащупал пакет и думаю:

     "Вот, - думаю, - последняя загадка: куда мне пакет девать? Уничтожить его необходимо. Но как? Каким макаром уничтожить? Выбросить его нельзя. Ясно! Разорвать невозможно. Что вы! Разорвешь, а после, черти, его по кусочкам склеят. Нет, что-то такое нужно сделать, что-то придумать".

     Стою, понимаете, пакет щупаю и на своего надзирателя гляжу. А надзиратель - ей-богу! - улыбается. Смотрю на него - улыбается. Подозрительная какая-то морда. То ли он мне сочувствует, то ли смеется. Пойми тут! И главное дело - винтовкой все время играет.

     "А что, - думаю, - дать ему, что ли, пакет на аллаха? Вот, дескать, друг, возьми, спрячь, пожалуйста..."

     "Нет, - думаю, - нет, ни за что. Подозрительная все-таки морда. Очень, - думаю, - подозрительная".

     Но, дьявол, куда ж мне пакет девать?!

     И тут я придумал.

     "Фу, - думаю. - Об чем разговор? Да съем!.. Понимаете? Съем, и все тут".

     И сразу я вынул пакет. Не пакет уж, конечно, - какой там пакет! - а просто тяжелый комок бумаги. Вроде булочки. Вроде такого бумажного пирожка.

     "Ох, - думаю, - мама! А как же его мне есть? С чего начинать? С какого бока?"

     Задумался, знаете. Непривычное все-таки дело. Все-таки ведь бумага - не ситник. И не какой-нибудь блеманже.

     И тут я на своего конвоира взглянул.

     Улыбается! Понимаете? Улыбается, белобандит!..

     "Ах так?! - думаю. - Улыбаешься, значит?"

     И тут я нахально, назло, откусил первый кусочек пакета. И начал тихонько жевать. Начал есть.

     И ем, знаете, почем зря. Даже причмокиваю.

     Как вам сказать? С непривычки, конечно, не очень вкусно. Какой-то такой привкус. Глотать противно. А главное дело - без соли, без ничего - так, всухомятку жую.

     А мой конвоир, понимаете, улыбаться перестал и винтовкой играть, перестал и сурьезно за мной наблюдает. И вдруг он мне говорит... Тихо так говорит:

     - Эй! - говорит. - Хлеб да соль.

     Удивился я, знаете. Что такое? Даже жевать перестал.

     Но тут - за окном, на улице, как загремит, как залает:

     - Урра-аа! Урра! Урра!

     Коляска как будто подъехала. Бубенцы зазвенели. И не успел я как следует удивиться, как в этих самых сенях голоса затявкали, застучали приклады, и мой часовой чучелом застыл у дверей. А я испугался. Я скомкал свой беленький пирожок и сунул его целиком в рот. Я запихал его себе в рот и еле губы захлопнул.

     Стою и дышать не могу. И слюну заглотать не могу.

     Тут распахнулись двери и вваливается орава.

     Впереди - генерал. Высоченный такой, косоглазый медведь в кубанской папахе. Саблей гремит. За ним офицеришки лезут, писаря, вестовые. Все суетятся, бегают, стулья генералу приносят, и особенно суетится дежурный по штабу офицер. Этот дежурный глистопер уж прямо лисой лебезит перед своим генералом.

     - Пардон, - говорит, - ваше превосходительство. Мы, - говорит, - вас никак не ожидали. Мы, так сказать, рассчитывали, что вы как раз под Еленовкой держите бой.

     - Да, - говорит генерал. - Совершенно верно. Бой под Еленовкой уже состоялся. Красные отступили. С божьей помощью наши войска взяли Славяносербск и движутся на Луганск через Ольховую.

     Подошел он к стене, где висела военная карта, и пальцем показал, куда и зачем движутся ихние части.

     И тут он меня заметил.

     - А это, - говорит, - кто такой?

     - А это, - говорят, - пленный, ваше превосходительство. Полчаса тому назад камнем убил нашего караульного. Захвачен в окрестностях нашей конной разведкой.

     - Ага, - говорит генерал.

     И ко мне подошел. И зубами два раза ляскнул.

     - Ага, - говорит, - сукин сын! Попался? Засыпался?! Допрашивали уже?

     - Нет, - говорят. - Не успели.

     - Обыскивали?

     Застыл я, товарищи: Зубы плотнее сжал и думаю: "Ну, - думаю, - правильно! Засыпался, сукин сын".

     А все, между прочим, молчат. Все переглядываются. Плечами пожимают. Неизвестно, дескать. Не знаем.

     И тут вдруг, представьте себе, мой землячок, этот самый казак в английских ботинках, выступает:

     - Так точно, - говорит, - ваше превосходительство. Обыскивали.

     - Когда?

     - А тогда, - говорит, - когда он без памяти лежамши был. У колодца.

     - Ну как? - говорит генерал. - Ничего не нашли?

     - Нет, - говорит. - Нашли.

     - Что именно?

     - Именно, - говорит, - ничего, а нашли тесемочку.

     - Какую тесемочку?

     - Вот, - говорит. И вынимает из кармана ленточку. Ей-богу, я в жизнь ее не видал. Обыкновенная полотняная ленточка. Лапти такими подвязывают. Но только она не моя. Ей-богу!..

     - Да, - говорит генерал. - Подозрительная тесемочка. Это твоя? - спрашивает.

     А я, понимаете, головой повертел, покачал, а сказать, что нет, не моя, - не могу. Рот занят.

     И тут, понимаете, опять казачок выступает.

     - Это, - говорит, - ваше превосходительство, тесемочка не опасная. Это, - говорит, - плотницкая тесемка. Ею здешние плотники разные штуки меряют, заместо аршина.

     - Плотники? - говорит генерал. - Так ты что - плотник?

     Я, понимаете, головой закивал, закачал, а сказать, что ну да, конечно, плотник, - не могу. Опять рот занят.

     - Что это? - говорит генерал. - Что он - немой, что ли?

     - Да нет, - говорит офицер. - Должен вам, ваше превосходительство, сообщить, что пять минут тому назад этот самый немой так здесь митинговал, что его повесить мало. Тем более, - говорит, - что он мне личное оскорбление сделал...

     - Так, - говорит генерал. - Замечательно. Ну, - говорит, - подайте мне стул, я его допрашивать буду.

     Сел он на стул, облокотился на саблю и говорит:

     - Вот, - говорит, - мое слово: если ты мне сейчас же не ответишь, кто ты такой и откуда, - к стенке. Без суда и следствия. Понял?

     Конечно, понял. Что тут такого особенно непонятного? Понятно. К стенке. Без суда и следствия.

     Я молчу.

     Генерал помолчал тоже и говорит:

     - Если ты большевистский лазутчик, сообщи название части, количество штыков или сабель и где помещается штаб. А если ты здешний плотник, скажи, из какой деревни.

     Видали? Деревню ему скажи? Эх!..

     "Деревня моя, - думаю, - вам известна: Кладбищенской губернии, Могилевского уезда, деревня Гроб".

     И я бы сказал, да сказать не могу - рот закупорен. А я об одном думаю: "Как бы мне, - думаю, - мертвому, после смерти, рот не разинуть! Раскрою рот, а пакет и вывалится. Вот будет номер!.."

     - Нет, - говорит генерал, - это, как видно, из тех комиссариков, которые в молчанку играют. Такой, - говорит, - скорее себе язык откусит. А впрочем... Вот, - говорит, - мое распоряжение. Попробуйте его шомполами. Поняли? Когда говорить захочет, приведите его ко мне на квартиру. А я чай пить пойду...

     - Но только, - говорит генерал, - смотрите, не до смерти бейте. Расстрелять мы его всегда успеем, а нужно сперва допросить. Поняли?

     - Так точно, - говорят, - ваше превосходительство. Будем бить не до смерти. Как следовает.

     Ну, генерал чай пить ушел. А меня повели в соседнюю комнату и велели снимать штаны.

     - Снимай, - говорят, - плотник, спецодежду.

     Стал я снимать спецодежду. Свои драгоценные буденновские галифе.

     Спешить я, конечно, не спешу, потому что смешно, понимаете, спешить, когда тебя бить собираются.

     Я потихонечку, полегонечку расстегиваю разные пуговки и думаю: "Положение, - думаю, - нехорошее. Если бить меня будут, я могу закричать. А закричу - обязательно пакет изо рта вывалится. Поэтому ясно, что мне кричать нельзя. Надо помалкивать".

     А между прочим, бандиты поставили посреди комнаты лавку, накрыли ее шинелью и говорят:

     - Ложись!

     А сами вывинчивают шомпола из ружей и смазывают их какой-то жидкостью. Уксусом, может быть. Или соленой водой. Я не знаю.

     Я лег на лавку.

     Живот у меня внизу, спина наверху. Спина голая. И помню, мне сразу же на спину села муха. Но я ее, помню, не прогнал. Она почесала мне спину, побегала и улетела.

     Тогда меня вдарили раз по спине шомполом.

     Я ничего на это не ответил, только зубы плотнее сжал и думаю: "Только бы, - думаю, - не закричать! А так все - слава богу".

     Пакет у меня совершенно размяк, и я его потихонечку глотаю. Ударят меня, а я, вместо того, чтобы крикнуть или там охнуть, раз - и проглочу кусочек. И молчу. Но, конечно, больно. Конечно, бьют меня, сволочи, не жалеючи... Бьют меня по спине, и пониже спины, и по ребрам, и по ногам, и по чем попало.

     Больно. Но я молчу.

     Удивляются офицеры.

     - Вот ведь, - говорят, - тип! Вот экземпляр! Ну и ну!.. Бейте, братцы!.. Бейте его, пожалуйста, до полусмерти. Заговорит! Запоет, каналья!..

     И снова стегают меня. Снова свистят шомпола.

     Раз!

     Раз!

     Раз!

     А я голову с лавочки свесил, зубы сдавил и молчу. Помалкиваю.

     - Нет, - говорит офицер. - Это так невозможно. Что он такое сделал? Может быть, он и в самом деле язык себе демонстративно откусил?.. Эй, стойте!..

     Остановились. Сопят. Устали, бедняжки.

     - Ты, - говорит офицер. - Плотник! Будешь ты мне отвечать или нет? Говори!

     А я тут, дурак, и ответил:

     - Нет! - говорю.

     И зубы разжал. И губы. И что-то такое при этом у меня изо рта выпало. И шмякнулось на пол.

     Ничего не скажу - испугался я.

     - Эй, - говорит офицер, - что это у него там изо рта выпало? Королев, посмотри!

     Королев подходит и смотрит. Смотрит и говорит:

     - Язык, ваше благородие...

     - Как? - говорит офицер. - Что ты сказал? Язык?!

     - Так точно, - говорит, - ваше благородие. Язык на полу валяется.

     Дернулся я. "Фу! - думаю. - Неужели и вправду я вместе с пакетом язык сжевал?"

     Ворочаю языком и сам понять не могу: что такое? Язык это или не язык? Во рту такая гадость, оскомина: чернила, сургуч, кровь...

     Поглядел я на пол и вижу: да, в самом деле лежит на полу язык. Обыкновенный такой, красненький, мокренький валяется на полу язычишко. И муха на нем сидит. Понимаете? Понимаете, до чего мне обидно стало?

     Язык ведь, товарищи! Свой ведь! Не чей-нибудь! А главное - муха на нем сидит. Представляете? Муха сидит на моем языке, и я ее, ведьму, согнать не могу!

     Ох, до того мне все это обидно стало, что я заплакал. Ей-богу! Прямо заплакал, как маленький... Лежу на шинельке и плачу.

     А бандиты вокруг стоят, удивляются и не знают, что делать.

     Тогда офицер говорит:

     - Королев, - говорит, - убери его!

     - Слушаю-с, - говорит Королев. - Кого убрать?

     - Язык, - говорит, - убери. Болван! Не понимаешь?

     "Ну, - думаю, - нет! Шалите! Не позволю я вам надсмехаться над моим язычком".

     Проглотил я скорее слезы и заодно все, что у меня во рту было, протянул руку, схватил язычок и - в рот.

     И чуть зубы не обломал.

     Мать честная! Никогда я таких языков не видел. Твердый. Жесткий. Камень какой-то, а не язык...

     И тут я понял.

     "Фу ты! Так это ж, - думаю, - не язык. Это - сургуч. Понимаете? Это сургучовая печать товарища Заварухина. Комиссара нашего".

     Фу, как смешно мне стало!

     Размолол я зубами этот сургучный язык и скорей, незаметно, его проглотил.

     И лежу. И не могу, до чего мне смешно.

     Спина у меня горит, кости ломит, а я - чуть не смеюсь. А над чем, вы думаете?

     Смеюсь я над тем, что бандиты уж очень испугались за мой язык. Вот испугались! Вот им от генерала попадет! Ведь им генерал что сказал? Чтобы они меня живого и здорового привели к нему на квартиру. А они?..

     Офицер - так тот прямо за голову хватается.

     - Ой! - говорит. - Ай! Немыслимо!.. Чего он такое сделал? Ведь он язык съел! Понимаете? Язык уничтожил! Боже мой, - говорит, - какая подлость!

     И ко мне на колесиках подъезжает:

     - Братец, - говорит, - что с тобой? А? Зачем ты плачешь?

     А я и не плачу. Я смеюсь.

     - А? - говорит. - Может быть, - говорит, - тебе лежать жестко? Ты скажи тогда. Можно подушку принести. Хочешь, - говорит, - подушку? Отвечай.

     А я ему отвечаю:

     - Мы-ны-бы-бы...

     - Что? - говорит.

     Я говорю:

     - Бы-бы...

     И головой трясу. Понимаете? Будто я настоящий немой.

     - Да, - говорит офицер. - Так и есть. Он язык слопал. А ну, говорит, - ребята! Сведем его, пожалуйста, поскорей в околоток к доктору. Может быть, с ним еще чего-нибудь можно сделать. Может быть, он не совсем язык откусил. Может быть, пришить можно.

     - Одевайся! - говорят.

     Стали мне помогать одеваться. Стали напяливать на меня гимнастерку, пуговки стали застегивать, будто я маленький и не умею. Но я отпихнул их и сам оделся. Сам застегнулся и встал. Встал на свои ноги.

    

... ... ...
Продолжение "Пакет" Вы можете прочитать здесь

Читать целиком
Все темы
Добавьте мнение в форум 
 
 
Прочитаные 
 Пакет
показать все


Анекдот 
Офицер обращается к новобранцу из строя: - Как фамилия?

- Украинец

- Я тебя спрашиваю, как фамилия твоя!!!

- Украинец.

- Да фамилия, ты понимаешь по-русски или нет???!!!

- Да Украинец моя фамилия!
Офицер (подозрительно) - Тааак... национальность?

- Белорус.

- Ты что гад издеваешься?!!!!!!!!
показать все
    Профессиональная разработка и поддержка сайтов Rambler's Top100